Публікації Інституту філософії імені
Г.С.Сковороди НАН України
2004 рік
Мультиверсум. Філософський альманах.
- К.: Центр духовної культури, - 2004. - № 41.
- 14 др. арк.
__________________________________________________________________________
Булгаков В.В., главный редактор журнала "Архэ"
(г. Минск, Беларусь)
ОБ УКРАИНСКОМ ВЛИЯНИИ НА ФОРМИРОВАНИЕ ИДЕЙНОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ
Ф.БОГУШЕВИЧА
Основным источником идейного
мировоззрения основателя современного белорусского национализма
Франтишка Богушевича (1840-1900) в научной литературе, как
правило, признается польский революционный демократизм (см.,
к примеру, [1]). Не оспаривая в принципе этот тезис, следует
добавить, что связующим звеном между "белорусским" и "польским"
национализмом Богушевича был непосредственный, из первоисточника
воспринятый, перенятый и развитый украинский опыт нациотворчества.
Один из ранних критиков Богушевича, Антон Луцкевич, отмечал
"украинские влияния" как второе по значительности основание,
"на котором выростала белорусская идеология Богушевича"
[2, 42]. По Луцкевичу, Богушевич сначала писал стихи по-украински
еще во время своего пребывания в Украине. То, что Богушевич
хорошо знал украинский язык и вообще интересовался украинской
жизнью, подтверждает в своих воспоминаниях, датированных
1938 годом, и украинский историк Дмитро Дорошенко, во время
обучения в Виленской гимназии, в 90 х гг. XIX в., несколько
раз встречавшийся с Богушевичем, который "очень хорошо умел
по-украински и вот теперь в дороге все время говорил...
на этом языке, рассказывая много интересного из своих воспоминаний
об Украине" [3, 61].
Украинское влияние отразилось не только
на поэзии Богушевича, но и, шире, на формировании его мировоззрения.
Но на поэтическом уровне его проследить значительно проще,
поскольку тут оно подкрепляется фактами. Согласно немецкому
белорусисту, профессору Мюнстерского университета Фридриху
Шольцу [4, 162-164], метрическое строение хрестоматийного
стихотворения Богушевича "Мая дудка" восходит к Тарасу Шевченко,
с поэзией которого белорусский поэт познакомился во время
многолетнего пребывания в Украине. В первом поэтическом
сборнике Шевченко "Кобзарь" по примеру украинской народной
песни встречаются пары восьмисложных и шестисложных строк,
а также пары шестисложных строк, которые оформляются при
помощи различной ритмики. Однако из-за того, что различные
ритмические ходы повторяются в течение одной и той же строки,
возникает свободное мелодическое оформление конкретной строки.
Обе первые пары строк названного стихотворения Богушевича
состоят только из шестисложных строк. Из них первая выполнена
тремя трахеями, а вторая - двумя амфибрахиями:
Эх, скручу я дудку!
Такое зайграю,
Што ўсім будзе чутка
Ад краю да краю!
Для сравнения приведем
строки из стихотворного рассказа "Катерина", части "Кобзаря"
Шевченко:
Єсть на світі доля,
А хто її знає?
Єсть на світі воля,
А хто її має? [5, 29].
При дальнейшем разворачивания
стрихотворения Богушевича написанные трахеем и амфибрахием
строки последовательно не чередуются между собой, как в
двух первых парах строк, хотя большинство стихотворных строк
сохраняет эту метрическую структуру, и только некоторые
имеют отличную. Подражание Богушевича Шевченко также имеет
место в следующем случае: у Шевченко, в состоящем из 12
стихотворных строк разделе, началом которого являются приведенные
выше строки, также непоследовательно используются строки,
написанные трахеем и амфибрахием, при этом другие строки
написаны на основе чередования восьмисложных и шестисложных
строк, как, например, "Коломийка", что, по мнение Фридриха
Шольца, вообще придает этому шевченковскому стихотворению
большее ритмическое разнообразие, чем процитированному стихотворению
Богушевича. И не удивительно - Богушевич в этом случае выступает
как подражатель. Шольц также обращает внимание на то, что
строка из процитированной строфы Богушевича "Ад краю да
краю" - это дословная цитата из "Катарини" Шевченко (Тому
доля запродала / Од краю до краю) [5, 28-29]
Это, так сказать, бесспорные, эмпирически
достоверные факты влияния Шевченко на формирование творческой
индивидуальности Богушевича. Но есть еще множество косвенных
свидетельств того, что становление Богушевича как лидера
белорусской литературы конца XIX в. происходило под сильным
украинским влиянием.
Модерное украинское нацинональное движение
основали харьковчане и полтавчане (в 1800-1840 годах 80%
украинских литераторов состояли из них). Из Харькова волна
украинского возрождения двинулась на запад и в середине
40-х годов дошла до Киева и окрестностей, а также до Нежина,
где в то время существовал юридический лицей князя Безбородько,
который исследователи называют "украинским Царскосельским
лицеем". Отсюда в украинскую и русскую литературу пошли
Н.Кукольник, Е.Гребинко, Л.Глебов, А.Афанасьев-Чужбинский,
братья Селиктовские, М.Гербель... Из этого же лицея пришел
в белорусскую литературу Франтишек Богушевич, учившийся
тут в 1861-1867 годах.
Лицей князя Безбородько возник по инициативе
и за счет украинского дворянства в 1820 году. Первые его
два директора были "карпаторусами". О том, каким крупным
центром создания украинской культуры было это учебное заведение,
говорит тот факт, что Ф.Марчевский, инспектор нежинского
лицея, в 60-е годы делает перевод Евангелия на украинский
язык. Подобных учебных заведений в то время на Беларуси
не было, что позволило исследователю белорусского национализма
Райнеру Линднеру сделать такой вывод: "Сравнение с украинской
ситуацией позволяет говорить о блокировании развития интеллектуальных
предпосылок нациотворчества в Беларуси" [6, 69].
Важным элементом украинского национализма
середины XIX в. был культ родного языка. Язык осмысливается
как найважнейшая национальная особенность, естественный
способ существования национального духа. В частности, в
программе журнала "Основи" (1861 г.) язык признается "естественной
особенностью народа", на основе которой формируется его
естественный способ существования". Этот момент (в общем
значение фактора языка в национальной идеологии украинцев
отличало ее от аналогичной польской, где язык был чем-то
более самодостаточным, если не сказать само собой разумеющимся),
как мы вскоре увидим, будет позже творчески переосмыслено
уже на белорусской почве Богушевичем.
Очень похожими были и сама логика развития
украинского и белорусского национализмов и сопутствующие
им "материально-исторические" обстоятельства. Максим Розумный
[7, 127] отмечает, что украинская идея развивалась вне основных
центров местной элиты и формулировалась в зарождавшихся
центрах национальной интеллигенции по примеру западных,
прежде всего польских. В общем можно утверждать, говорит
Розумный, что ее становление продолжительное время подчинялось
логике нациотворчества, выработанной соседними элитами.
Польская и русская модели были определяющими для развития
общественных представлений в Украине, пока от идейного контекста
не отделилась и стала самостоятельной идея Украины. В свою
очередь, среди факторов, который обусловили слабость и "национальную
недееспособность" белорусских элит, стоит отметить следующие:
силу польского национального движения, мощные процессы денационализации
(полонизации/русификации) элит (в первой трети XIX в., после
последних разделов Речи Посполитой, образовательная система,
существовавшая на белорусских землях, была преимущественно
польскоязычной), отсутствие активной культурной жизни -
на территории современной Беларуси до 1861 года не было
ни одного высшего учебного заведения, а закрытый царскими
властями в 1831 году Виленский университет был, по существу,
польским учебным заведением. Не в последнюю очередь благодаря
этим факторам до середины XIX в. белорусы не основали свой
национальный проект и оставались этнической группой.
Это, между прочим, хорошо иллюстрируется
отношением к белорусскому народу Адама Мицкевича (этническое
белорусское происхождение которого не ставится под сомнение
серьезными исследователями; в последнее время, правда, появились
публикации, которые указывают на еврейские корни в его родословной),
который воспринимал тогдашних белоруссов через "колониальную"
призму, т.е. чрезвычайно расплывчато и поверхностно (и в
конечном итоге как что-то неполноценное, поскольку оно существует
не в реальном времени, а в мифологическом, остановленном
или заколдованном). В одном из своих высказываний Мицкевич
не дает себе труда разграничить Беларусь и Украину, воспринимая
"русинскую" землю синкретически, как одно целое: "Большое
пространство ... занимает страна между Днепром, Черным морем,
Бугом и Нёманом" [8, 121-122]. Неглубокими были знания Мицкевича
и о белорусском языке: "На белорусском языке, который называют
рускинским или литовско-русинским, также говорит около десяти
миллионов человек; это самое богатое и самое чистое наречие,
оно возникло давно и отлично разработано (? - В.Б.)" [8,
122]. Поверхностностью отличаются и размышления Мицкевча
по поводу границ расселения белорусского народа. Мицкевич,
по неизвестным причинам, сводил их в основном к границам
пинского повета: "Из всех славянских народов русины, то
есть крестьяне Пинской, частично Минской и Гродненской губерний,
сохранили наибольшее количество общеславянских черт. В их
сказках и песнях есть всё. Письменных памятников у них мало,
только "Литовский статут" написан на их языке, самом гармоничном
и изо всех славянских языков наименее измененном. Всю свою
историю на земле он прошли в страшной нищете и угнетении"
" [8, 122]. Словом, такая вот белорусская редакция "поющей
и танцующей Малороссии".
Как мы говорили, для украинского национального
проекта этапным было утверждение полноценности и "отдельности"
украинского языка. Энтузиаст украинского языка, болгарин
по национальности, Измаил Срезневский пишет в письме, датированном
1834 г.: "Какая бы судьба ни ждала его, что бы ни сделали
с ним легкомыслие и случай, он не исчезнет и в том случае,
если бы он не имел надежды на литературную славу, сказал
я; но у него есть и эта надежда, хоть еще в зародыше, но
есть" [9]. После утверждения полноценности национального
языка закономерно наступал новый этап развертывания национального
дискурса: литературного творчества на национальном языке.
Николай Костомаров (кстати, Богушевичу, в отличие от его
украинского коллеги Костомарова, не пришлось обучаться белорусскому
языку у своего лакея - этакого белорусского Фомы Голубченко;
ему пришлось преодолевать закосневшие, веками закрепившиеся
стереотипы своего шляхетского окружения) видел в литературе
на национальном языке источник народности. Принципиальное
значение книжной культуры для развития национального движения
в своих "Записках про южную Русь" подчеркивал и Пантелеймон
Кулиш.
Необходимо обратить внимание и на "антиурбанистическую"
риторику П.Кулиша, тем более, что похожие мотивы есть и
в творчестве Богушевича, являющиеся, возможно, непосредственным
заимствованием из тогдашнего украинского культурного поля.
У Богушевича есть стихотворение "Немец":
Не люблю я места (парасейску - горад).
Надта там цяснота і вялікі сморад.
А паноў як маку ды сярод гароду,
Апроч таго пропасьць рознага народу!
В этом поэтическом фрагменте "места",
"город" воспринимаются как вместилище имперской культуры
и вообще российской цивилизации. Но идейные основы такой
позиции были ранее разработаны именно автором "хуторской
философии" П.Кулишом. Украинская исследовательница Галина
Поперечная отмечает, что протест против реакционной политики
российского самодержавия у Кулиша приобретает не столько
политический, сколько морально-философский характер. Недовольство
политическим строем, принесенным Российской империей, у
Кулиша конвертируется в "широкую общекультурную проблему
взаимоотношений городской цивилизации и простой природы"
[10, 91]. По мнению Поперечной, проповедь Кулишом хуторянства
как панацеи от всех бед городской жизни была точным индикатором
общественных настроений после разгрома Кирилло-Мефодиевского
братства.
В свою очередь, оживление литературной
жизни на национальном языке дало мощный культуротворческий
импульс; при этом рождение нового украинского сознания происходит
в том числе на уровне формирования национальной мифологии.
Появляется миф о "золотом веке" украинского народа, воплощенный
в романтическом идеале казачества и казацкого прошлого.
Структурным аналогом этого мифа (миф о "золотом веке") в
белорусском национальном дискурсе будет миф про Беларусь
как "сердце Великого Княжества Литовского времен его расцвета".
И в украинском, и в белорусском культурном контексте имело
место мифологическое преувеличение роли и значения Московии
в уничтожении "естественного", "органического" порядка,
который господствовал до ее прихода (ср. у К.Калиновского:
"Был когда-то народ наш свободный и богатый... Но по соседству
с ним жил... Москаль... Когда Москаль... хистростью нас
побил и пришла власть московская, так всё и пошло черт знает
как" [11, 28-29].
Как известно, Николай Костомаров вместе
с П.Кулишом, Т.Шевченко и другими был активным участником
Кирилло-Мефодиевского общества, которое существовало в Киеве
с 1845 г. и до своего разгона российскими властями в 1847
году. По Дмитрию Чижевскому, идеологию кирилло-мефодиевцев
составляли три основных элемента: романтическая традиция,
"которая на Западе в это время уже отмирала, а у славян
еще долго оставалась живой и актуальной"; социальный радикализм
40 х годов XIX в., возникновение которого на Западе было
обусловлено определенными социальными предпосылками, прежде
всего появление рабочих движений. Чижевский отмечает, что
таких предпосылок не было в славянском мире, где радикализм
приобрел национально-политический облик; специфически православный
тип религиозности, который "придавал иным моментам идеологии
эсхатологическую окраску, привел к вере в возможность и
неминуемую потребность перестройки всей жизни человека и
общества на основе христианской веры"" [12, 140]. Этот тезис
Чижевского подтверждается на примере "Книг бытия украинского
народа" Николая Костомарова, в которых национальный радикализм
тесно связан с радикализмом социальным: "[Украина] не хотела
ни царя, ни пана, и хотя и был царь, но чужой, и хотя были
паны, да чужие" [13, 28]. Момент социального радикализма,
иногда в неразрывном соединении с радикализмом национальным,
присутствует и в мышлении К.Калиновского: "Нечего надеятся
на москаля и панов, они не свободы нашей, а позора и смерти
нашей хотят" [11, 28].
Из анализа социальных, политических и
культурных предпосылок возникновения модерного украинского
национализма следует, что он возник после продолжительного
процесса освоения украинской интеллектуальной элитой основных
принципов новейшего европейского секулярного мировоззрения,
а также адаптации их "к культурным и государственно-политическим
реалиям жизни украинского общества" (Максим Розумный). На
этой основе определились характерные формы ее национальной
независимости и самоутверждения. Заимствованная украинской
интеллектуальной элитой из европейского интеллектуального
дискурса идея нации, которая позже была взята ею на вооружение,
привела к распространению в украинском обществе понятий
и ценностей, требующих от его сознательных и инициативных
членов национального самоопределения и усилий, направленных
на культурное и политическое обеспечение существования украинской
нации [7, 157-158]. "Унезалежненне", "unarodowianie siк"
украинского общества, согласно М.Розумному [7, 159], происходило
при верховенстве принципа культурно-политической целостности
и автономии сообщества и сопровождалось оформлением (дооформлением?)
смысловой цельности национальной идеи. Важную роль в становлении
украинского национализма выполняет самоосознание новой национальной
элиты - и ее самоопределение в кругу других аналогичных
корпораций новой европейской элиты. Национальная элита основывает
собственную культурную, интеллектуальную, политическую коммуникацию,
наполняет ее национальным (историческим, этнографическим
и т.д.) содержанием и создает тем самым цельность национальной
культуры. Иными словами, национальное сознание основывается
на национальных ценностях, которые создаются национальными
элитами в процессе их интерактивной коммуникации. Оксана
Забужко подчеркивает этот ценностный, аксиологический характер
национального сознания: "Национальное сознание - и тут ключ
к его пониманию - сознание ценностное".
Но национальные ценности - не единственная
"конструктивная основа" национального сознания. Смысловые
горизонты последнего закладываются "национальной идеей".
Европейская философия Нового времени выработала представление
об идее как о мыслительном прообразе реальности. Согласно
ему, "идея" выступает принципом оформления социокультурной
реальности, императивом социального сознания, который развивается
и осуществляется в последовательном чередовании культурно-исторических
форм и формаций. На рубеже XVIII и XIX вв. идея нации становится
новоевропейским идеалом общественной организации. При этом
сама "идея нации" существует в виде представления о духовной
субстанции национального бытия, его предопределенности "судьбой",
"призванием", "миссией" и т.д. Со временем национальная
идея, или "идея нации", трансформируется в осознание права
нации на самоопределение и осознанную необходимость обеспечения
национального суверенитета в политическом и культурном смысле.
А для обеспечения этого суверенитета национальная идея будет
решительно требовать сознательного и целенаправленного конструирования
национального сознания, часто на основе реконструкции составных
частей "аутентичной" народной жизни прошлых эпох. Существует,
наконец, соответствие между конструированием национальной
идентичности (например, литературное творчество Т.Шевченко
на национальном языке давало для этого богатые плоды) и
реконструкцией элементов "аутентичной" народной жизни прошлых
эпох (тут: реактуализация "героического прошлого нации"
для современной культурно-политической борьбы).
Понятие "национальное сознание" коррелирует
с понятиями "национальная идея", "национальные ценности",
основная тяжесть формулирования которых ложится на национальные
элиты (иногда еще не существующей или недостроенной нации).
Роль Богушевича для белорусского национального движения
на рубеже XIX и XX вв. заключалась в том, что ему благодаря
живому интересу к европейским культурным и политическим
процессам, благодаря своим европейским культурным корням
удалось наилучшим образом сформулировать основные ценностные
ориентиры появляющегося белорусского национализма, нащупать
и очертить "инвариантное" содержание белорусской национальной
идеи и тем самым открыть дорогу строительству "национального",
т.е. основанного на коллективных культурных символах и "общепринятых"
национальных мифах, сознания белорусов. Причем основной
смысловой посыл содержала не лирика Богушевича, а предисловия
к обоим поэтическим сборникам, ставшим хрестоматийными.
В них Франтишек Богушевич очерчивает
идейное содержание белорусского национализма в его классической
редакции. В этой трактовке белорусский национализм - это,
прежде всего, культурный национализм, который основывается
на понятии культурной нации и который неосуществление элементарных
культурных прав нации воспринимает в социальных категориях
доли-недоли (прежде чем перейти к языку, нарратор Богушевича
Матей Бурачок считает своей обязанностью "с вами немного
поговорить о нашей доле-недоле"). В этом контексте "наша
доля-недоля" не имеет никакого социального наполнения -
это только метафора определенных культурных проблем, которые
нависли над белорусами, что показывает вскрик "Что же мы
такие горемычные?", подчеркивающий мизерность культурных
достижений по сравнению с другими славянскими нациями на
рубеже XIX и XX вв.
Культурный национализм Богушевича основывается
на заботе "о нашем исконном родном языке" как основе национальной
культуры. Отсюда и основная программа ее реализации - наращивание
национального книгоиздания как можно более широкого тематического
диапазона ("Якаясь маленькія Булгарыя - са жменя таго народу
- якіясьці Харваты, Чэхі, Маларосы і другія пабратымцы нашыя
і ружны чужы зброд, жыды маюць па-свойму пісаныя і друкованыя
ксёнжачкі і газэты, і набожныя, і сьмешныя, і сьлёзныя,
і гісторыйкі, і баячкі"). Эта мысль на удивление точно перекликается
с мыслью Шевченко, изложенной в предисловии ко второму изданию
"Кобзаря": "Чую, а іноді і читаю: ляхи друкують, чехи, серби,
болгаре, чорногори, москали - всі друкують, а в нас анітелень,
неначе всім заціпило"). Кстати, можно привести параллель
между предисловием Богушевича к "Дудке белорусской" с еще
одним предисловием Шевченко - на этот раз к "Гайдамакам".
Богушевич начинает ее с обращения "Братцы мілыя, дзеці Зямлі-маткі
маей", Шевченко - "Брати, одної матері діти".
Согласно Богушевичу, язык - основа национального
бытия уже хотя бы потому, что он представляет собой единственный
атрибут, существующий вне времени ("Немало читал я старых
бумаг, написанных на нашей земле по двести, по триста лет
тому назад, и написанных большими господами, и на нашем
чистом языке, как будто это сейчас вот писалось"). Как и
другие европейские идеологи культурного национализма, Богушевич
склонен к сакрализации родного языка ("наш язык для нас
святой"), несмотря на то, что он в то время не был языком
перевода сакральных текстов или религиозных практик в православной
церкви или католическом костеле. Язык у Богушевича превращается
в наиважнейший индикатор жизни/смерти народа ("Много было
таких народов, которые потеряли сначала язык свой, как и
человек перед смертью, у которого язык отнимается, а потом
и совсем пропали. Не оставляйте же языка нашего белорусского,
чтобы не умереть!").
Важное место в телеологии, по Богушевичу,
занимет миф о происхождении нации и тесно связанный с ним
миф о "золотом веке" (время, когда "в середине Литвы, ну
как ядро в орехе, была наша земля - Беларусь", для Богушевича
время наибольшего расцвета белорусской культуры). Говоря
про написанные большими господами двести, триста лет тому
назад старые бумаги, Богушевич тем самым ставит важное смысловое
ударение на возрождении белорусского народа, что позволяет
говорить об исторических традициях нации. Тезис, что ее
историческое бытие восходит к Полоцкому княжеству и Великому
Княжеству Литовскому, позже был с большим энтузиазмом воспринят
и развит белорусской национальной историографией. Показательно,
что немецкий историк Райнер Линднер в монографии "Историки
и власть. Нациостворчество и историческая политика в Беларуси
XIX и XX вв." определяет Полоцкое княжество как миф о происхождении/основании
в национальной белорусской историографии [6, 81], к которому
примыкает миф о Великом Княжестве Литовском как о "золотом
веке" [6, 85].
Почему же сознание своего исторического
своеобразия было таким важным для национализма безгосударственных
наций в XIX в.? Потому что состояние, в котором тогда находились
нации, воспринималось как состояние полной имобилизации:
"национальная история закончилась, исчерпалась - по крайней
мере в формах политической активности" (Оксана Забужко),
и поэтому национальный идеолог должен реставрировать "разобранное"
во времени национальное тело.
Сознание Богушевича как национального
идеолога, т.е. пропагандиста нового национального сознания,
a priori интенциальное. Оно продуцирует интеллектуальные
фигуры, призванные дать толчок к его распространению если
не в массах, то, по крайней мере, в творческой среде (на
первом этапе своего развития национализм в Европе традиционно
остается элитарной идеологией). В этом отдает себе отчет
и сам автор: "Обдумав все это, я, братцы, отважился написать
для вас стишки: кому понравится, тому спасибо! А кто подумает
лучше и больше написать, тому слава вечная и от живых людей
и от предков! А писать много чего есть!".
Как и национализм польских романтиков,
национализм Богушевича имеет яркое мессианское звучание.
В том, что его нация "испокон веку никого не била, не захватывала,
только защищалась", Богушевич видит своеобразное призвание
нации. Этот мессианизм - мессианизм слабого, конечно, но
от этого он не становится менее выразительным. Историческая
недоля осмысливается Богушевичем как проявление национального
призвания, что оправдывает полную маргинальность культурного,
политического и т.д. состояния нации. Перефразируя Богушевича,
можно сказать, что наша национальная исключительность состоит
в том, что нас испокон веку били, грабили, жгли, уничтожали,
но мы все-таки пережили все эти исторические невзгоды и
дожили до современности.
Само создание национального сознания,
т.е. сознания своего национального своеобразия, имеет у
Богушевича очень прикладной характер. На основе языкового
критерия Богушевич впервые с такой ясностью определяет ареал
проживания [возможной] белорусской нации ("Может быть, кто-то
спросит: а где теперь Беларусь? Там, братцы, она, где наш
язык живет: она от Вильни до Мозыря, от Витебска и почти
до Чернигова, где Гродно, Минск, Могилев, Вильня и много
городков и деревень"), называет эту территорию как "Беларусь/Белоруссию
(очевидно, под влиянием "Малороссии"), а также пропагандирует
сравнительно новое национальное название жителей этих просторов
"белорусы" (хотя немалая часть в то время самоидентифицировалась
как "поляки", "русские", "литвины"). Эту пока идеальную
Беларусь Богушевич мыслит не в Российской империи, а скорее
в славянской Европе, населенной хорватами, чехами, болгарами
и малороссами.
Но и сакрализация национального прошлого
(или, говоря словами Оксаны Забужко, "трансформация национальной
истории в священную"), и культ родного языка - это только
части одного большого национального мифа - "Беларуси", которую
ожидает "возрождение". Именно этот миф его автор-пророк
предлагает (жертвует) "милым братьям-белорусам", и как раз
благодаря этому обстоятельству в предисловии к "Дудцы беларускай"
опосредованно присутствуют христианская символика и чрезвычайное
эмоциональное напряжение. Создание авторского мифа является
кульминацией жизни его создателя. Особенно ярко христианская
символическая парадигма выступает в размышлениях Богушевича
о языке как об одеянии души и о кончине души вместе с языком.
Исходной точкой для них служит христианская догма о спасении
души путем ее очищения в цепи мучений.
Предисловие к "Дудцы беларускай" воспринималось
читателями как своеобразный национальный катехизис, содержащий
символ национальной веры: рассмотренные с национальных позиций
основные сведения из национальной истории и культуры призваны
формировать национальное сознание. Эта линия будет развита
Ф.Богушевичем и в предисловии к его следующему сборнику
"Смык беларускі", известному уже по содержащейся в нем полемике
с Винцентом Дуниным-Мартинкевичем (кстати, эта инвектива
в сторону Мартинкевича, "книжки" которого "как бы смеясь
над нашим братом писанные", опять-таки сближает ее во вторым
предисловием Шевченко к "Кобзарю", в котором "Энеида" Котляревского
определялась как "сміховина на московський шталт".)
Таким образом, надо признать, что в Российской
империи на рубеже XVIII и XIX вв. новейшее понятие нации
и новейшее национальное самосознание раньше всего распространилось
среди элит польского общества. По Роману Шпорлюку, влияние
польского национализма чувствовалось на большой территории
к западу от Днепра и к югу от Двины, и влияние это обусловило
формирование новейших культур и наций у украинцев, литовцев
и белорусов" [14, 125]. Украинский исследователь национализма
Сергей Екельчик отмечает, что польский национализм был классическим
примером для подражания для менее сильных национализмов
Восточной Европы; его двигателем была шляхта, а идеологией
- реставрация национального государства" [15, 30]. Однако
нельзя недооценивать и сильнейшего влияния на формирование
идейного кредо белорусских национальных идеологов конца
XIX в. "ранее пробудившегося" украинского национализма.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ryszard Radzik. Miedzy zbiorowoscia etniczna
a wspolnota narodowa. Bialorusini na tle przemian narodowych
w Europie Srodkowo-Wschodniej XIX stulecia. - Lublin, 2000.
2. Луцкевіч Антон. Жыцьцё і творчасьць Фр.Багушэвіча ва
ўспамінах сучасьнікаў // Спадчына. - 2000. - № 1-2.
3. Дарашэнка Дмітро. Старонка з маіх успамінаў // Спадчына.
- 2000. - № 1-2.
4. Friedrich Scholz. Die Entwicklung der weiЯrussischen
Dichtung im 19. und zu Beginn des 20. Jahrhunderts im Rahmen
der europдischen Literatur // WeiЯruЯland und der Westen.
Beitrдge zu einem internationalen Symposium in Mьnster vom
3-6. Mai 1990. Dresden University Press, 1998.
5. Тарас Шевченко. Повне зібрання творів: В 6 ти тт. - К.,
1963. - Т. 1.
6. Lindner Rainer. Historiker und Herrschaft. Nationsbildung
und Geschiсhtspolitik in Weissrussland im 19. und 20. Jahrhundert.
- Muenchen, 1999.
7. Розумний М. Культурно-історичний контекст становлення
української ідеї. Дисертація на здобуття наукового ступеня
кандидата філософських наук.
8. Філаматы і філарэты. Зборнік. - Менск, 1998.
9. Українські поети-романтики 20-40 рр. ХІХ ст. - К. 1968.
10. Поперечна Г. Філософська антропологія та історіософія
Пантелемона Куліша. Дисертація на здобуття наукового ступеня
кандидата філософських наук. - К., 1998.
11. Кастусь Каліноўскі. За нашую вольнасць. Творы, дакументы.
- Мінск, 1999.
12. Чижевський Д. Нариси з історії філософії на Україні.
- К., 1992.
13. Костомаров Н.И. Закон Божий (Книги буття українського
народу). - К., 1991.
14. Нацыяналізм пасьля камунізму: Расея, Украіна, Беларусь
і Польшча // Роман Шпорлюк. Імперія та нації з історичного
досвиду України, Росії, Польщи та Білорусі. - К., 2000.
15. Сяргей Екельчык. Нацыяналізм украінцаў, беларусаў і
славакаў // ARCHE. - 2001. - № 2.
<<< Повернутись на попередню
сторінку
